В. Лагутин. Интерсубъективизм: между соблазнением и нейтральностью.

Содоклад В.Лагутина к статье Антониуса Стафкенса.

Читая текст доктора Стафкенса, я фантазировал о том, как бы я поступил в случае с автомобилем. Захотел бы я, например, позвонить сам и вызвать помощь? Вряд ли. Также маловероятно, чтобы я вышел на улицу толкать машину. Скорее всего, я разрешил бы пациенту позвонить из офиса. В чем я абсолютно уверен, так это в том, что мне не удалось бы остаться нейтральным, я бы пережил противоречивые чувства и борьбу с интенсивным желанием просто помочь «по-человечески» и мне пришлось бы прилагать усилия, чтобы сохранить способность аналитически исследовать ситуацию .
Пытаясь представить себя на месте доктора Стафкинса, я думал о том, что противоречивые переживания в психоаналитической ситуации знакомы любому психоаналитику. Ведь Фрейд изначально представил концепцию психоанализа как симбиоз помощи и исследования. И этим уже в основание метода была заложена существенная порция противоречивости. «Симбиоз» требовал от представителей «невозможной» профессии беспристрастности ученого-исследователя в сочетании с активной нацеленностью на изменения.
Мы долго учимся умению одновременно сохранять и собственные границы и связь между внешней и внутренней реальностью, создавать особое пространство «особого способа исследования человеческой души». При этом очевидно, что чем меньше конкурирующих целей, тем легче психоаналитику обрести равновесие и чувство уверенности в отношениях с пациентом. В ситуации конфликта интересов (исследовательского и терапевтического), спасительным оказывается предпочтение исследовательской позиции. Уютное для нас психоаналитическое пространство – ассиметрично. Обретя его, мы им очень дорожим, ведь оно устроено так, что в максимальной степени упрощает взаимодействие, защищая психоаналитика от избытка неопределенности и, соответственно, опасений ошибиться в выборе способа реагирования. Ассиметричный вариант отношений предъявляет более высокие требования к способности пациента приспособиться к психоаналитическому сеттингу и позволяет нам в случае неуспеха сослаться на его «неанализабельность».
Нынешние психоаналитики получили право быть более «живыми», чем классики. Но любое право предполагает и большую ответственность. Конечно, от нас уже не требуется исполнения роли идеального ученого и мы освобождены от стремления к недостижимо чистому (без «посторонних» влияний) интерпретированию. Стандарты, регламентирующие терапевтические отношения, менее жестки и сами отношения стали многообразней, критерии правильности - более индивидуальны. Мы можем быть приверженцами определённой школы либо опираться на достижения разных психоаналитических направлений, выбирать тактику и стратегию в зависимости от симптоматики пациента или стадии психоаналитического процесса. Мы более свободны в выборе, но наша профессия от этого стала, ещё более «невозможной».
Современный психоанализ требует большей гибкости и креативности, чем классический. Например, нейтральность традиционно рассматривается как альтернатива соблазнению и удовлетворению инцестуозных стремлений. Но кроме соблюдения нейтральности нам предписано беспокоиться о подлинности принятия пациента, минимализации травматических последствий аналитической ситуации, формировании терапевтического пространства, благоприятствующего позитивным изменениям... Уже в этом, далеко неполном перечне целей, содержится множество рисков почувствовать себя не просто нейтральным, а отвергающим, травмирующим, пренебрегающим. Но если нам удается избежать этих рисков, мы сразу же должны вновь начинать беспокоиться о предотвращении соблазнения.
Боязнь потерпеть неудачу в столь деликатных и противоречивых процессах провоцирует соблазн возвращения к стратегии тотальной нейтральности. Страх утраты связи с психоаналитической реальностью из-за её чрезмерной сложности подталкивает аналитика к её упрощению.
По-видимому, мы действительно нуждаемся в «третьем пути», в концепции, которая бы обосновала правила балансирования между соблазнением и нейтральностью. В концепции, которая не только позволила бы нам «толкать машину» но и вместе с доктором Стафкенсом понять, когда и почему это оправдано, а когда нет?
Интерсубъективный подход, в качестве еще одного измерения, по крайней мере, в том виде, как он представлен в статье, выглядит не очень обжитым. Он кажется в большей степени искусством, чем ремеслом. И при том он не оставляет нам права отстраниться, занявшись поиском латентных смыслов. Естественно, что мы (особенно те из нас, кто чтит Кляйн, Биона, Стайнера...) забеспокоились по поводу уходящей из-под ног почвы. Это измерение требует от нас способности симметрично сосуществовать с пациентом вне рамок комфортной для нас ассиметричной модели отношений. Оправдано ли беспокойство? Настолько, насколько привычный для нас психоаналитический процесс зависит от ассиметричного распределения ролей. Следует ли тревожиться по поводу не обнаруженного латентного смысла, не отслеженного контрпереноса, не осознанной собственной вовлеченности в разыгрывание, использования пациента для реализации собственных бессознательных импульсов? Все это является следствием непонимания, а неспособность понимать в более-менее традиционном анализе очень сильно перекликается с переживанием профнепригодности. Нам следует разрешить себе не понимать? Мы можем разыгрывать, то, что должны были интерпретировать? Наверное, не все так радикально, хотя кое-что в статье выглядит довольно парадоксально. Но я уверен, что доктор Стафкенс вполне осознанно не адаптировал свои рассуждения к «школьному» уроню понимания. Наверняка, автор сумел бы рассмотреть клиническую ситуацию, не выходя за привычные для нас рамки, но он предпочел ввести нас в реальность парадоксов.
Может быть, основная идея его доклада могла бы быть сформулирована так: эффективность психоаналитических отношений зависит от динамичности души психоаналитика и его способности без ужаса существовать в мире парадоксов? Ведь у нас нет выбора. Мы не можем остановить развитие психоанализа, стремление коллег к новым горизонтам и нам все равно приходится выживать в этом развивающемся пространстве между надеждой на приобретение и страхом утраты. И зачастую, «надежный внутренний сеттинг» - единственное средство спасения.
Опять уместно вспомнить Фрейда, его слова об обязательной для психоаналитика готовности «к исправлению или модификации своей теории». И подумать о том, как справляться с бессознательными тревогами, возникающими в связи с многообразными требованиями, предъявляемыми нам интенсивно развивающимся методом. Кстати, тревога в связи с опасениями «неаналитично» использовать возможности, открывающиеся в современном анализе может быть таким же сковывающим фактором, как и запрет на развитие.
Опираясь на свой опыт, могу сказать, что разрешение быть меняющимся может ограничивать возможности также как и требование единообразия. Интересно, что в лингвистических находках Фрейда понятия: «дикий», «жуткий» и «пугающий» с одной стороны и «свободный» с другой, оказываются очень близкими по своему происхождению. Конечно, «дикость» терапевта опасна для его пациентов, но может быть, серьёзную угрозу креативности и свободе ассоциаций аналитика наносит и страх оказаться «диким». Ригидность психоаналитика тоже может служить причиной травм пациентов. И это довод в пользу эволюции аналитических процедур.
В случае доктора Стафкенса новый психоаналитический опыт был приобретен им в ситуации, вышедшей за рамки психоаналитического процесса. Но этот опыт не был бы возможен без аналитического процесса.
Когда психоаналитик застигает себя за границами психоаналитического процесса, он не только в очередной раз уличает своё бессознательное в бесконтрольности, но и получает возможность обнаружить момент встречи двух бессознательных (своего и пациента). Это очевидно. Неочевидное начинается, когда возникает вопрос: что с этим делать? Толкать или думать? Если толкать, то в каких случаях? Если думать, то нельзя ли изредка и легонечко потолкать?
Доктор Стафкенс в своей статье представляет Стайнера как апологета идеи: « Интерпретировать! Никогда не толкать!». И я, сочувствующий этому принципу, кажусь себе отставшим от времени и лишенным каких-то очень важных способностей. Я пытаюсь себя утешить рассуждениями о том, что каждый раз, расширяя рамки и бросая вызов уже формализованным процедурам, мы на какое-то время превращаем психоанализ из ремесла в искусство, доступное немногим талантам. Проходят годы, откровения и наития формализуются, становятся техниками, которым может научиться даже не очень талантливый психоаналитик. В обсуждаемой статье интерсубъективный подход выглядит далеко выходящим за рамки уже освоенных мною процедур. Такой вариант психоаналитического процесса требует больших усилий от аналитика и, возможно, развития новых способностей и навыков, чтобы когда-нибудь превратиться в инструмент, не являющийся разыгрыванием или всего лишь «разговором о тебе и обо мне».
Хочу выразить признательность членам Днепропетровского Психоаналитического Общества: Петру Гармишу, Людмиле Гончар, Елене Красновой, Валерию Пустоварову. Текст появился в результате жарких дискуссий с ними.

Список использованной литературы:

1. Бион У.Р. Научение через опыт переживания. – М.: «Когито-Центр», 2008. – 128 с.
2. Крис А.О. Свободные ассоциации: Метод и процесс. – М.: «Когито- Центр», 2007. – 159 с.
3. Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ. Т. 1,2. – М.: Издательская группа «Прогресс» - «Литера», 1996.
4. Фрейд З. Жуткое / Психологические сочинения. – Фирма СТД. – 2006. – С.263-297.
5. Brenman Pick I. Working in the counter-transference. In: Spillius, E. (ed.). – Melani Klein Today. – Vol. 2., London. – pp. 34-47.

 
Web & Hosting: Ivan Korolevskiy  
Ivan Korolevskiy