А. Стафкенс. Интерсубъективность, разыгрывание и психическое изменение

Intersubjectivity, enactment and psychic change
Antonius Stufkens, The Netherlands

Вводная часть

Давным-давно, когда мобильных телефонов еще не было, в «доисторическую эпоху», так сказать, примерно тридцать лет назад или около того, я находился в завершающей стадии анализа с одним пациентом. Я спросил тогда, что, если оглянуться назад, по его мнению, помогло ему. Хотя я не могу в точности вспомнить свой вопрос, его ответ я помню отчетливо: «тот инцидент с моей машиной».
Вам следует знать, что мой дом и офис расположены на улице, мощеной брусчаткой, которая имеет изгиб поверхности, то есть она немного понижается к обочинам. Однажды очень холодным зимним утром он припарковал свою машину на той стороне улицы, которая покрылась льдом и была скользкой из-за этого. После сессии он попытался выехать на проезжую часть, но у него не вышло. После того, как он пришел к выводу, что его усилия обречены на провал, потому что шины продолжали скользить, он вернулся к моей двери и через домофон спросил, может ли он воспользоваться мои телефоном, чтобы позвонить в дорожную службу Автомобильного клуба и попросить помощи. Мой следующий пациент уже сидел в приемной, и я быстро спросил себя: что делать? Без особых колебаний я сказал, что выйду и подтолкну его машину (как я сделал бы, если бы, например, сосед попросил о помощи в подобной ситуации). Так я и поступил. Он был немного удивлен, но с благодарностью сел з руль, и вскоре он смог уехать.
Хот я мы, должно быть, обсуждали это после, я забыл этот инцидент, для меня, он, очевидно, был гораздо менее значимым, чем для него. Когда в конце лечения, много лет спустя после этого события он вспомнил его и дал понять, насколько важным для него был мой поступок, я был потрясен. Это не имело ничего общего с психоанализом! Я думаю, я надеялся, что мои блестящие интерпретации оказали на него неизгладимое и судьбоносное воздействие, или что он упомянет хоть что-то, связанное с нашей работой в анализе, или то, как мы вместе преодолевали трудности. Ничего подобного. Мне потребовалось некоторое время, чтобы переварить его высказывание, хотя впоследствии я примирился с его символическим содержанием. Он как будто сказал, что я помог ему стать автономным (машина=авто), вернуться на правильный путь и отправиться навстречу своему будущему.
На этих Летних школах я представлял много статей на самые разные темы. Первая, в Боровце, была о психоаналитических концепциях реальности и некоторых спорных идеях «нового подхода» (Stufkens 2002). Я обсуждал проблемы, связанные с переносом и контрпереносом, субъективностью и объективностью, интерсубъективностью, проективной идентификацией и разыгрываниями. У меня нет намерения повторять то, что я сказал в той статье, хотя, я думаю, что она по-прежнему представляет собой полезное чтение. В данной статье, на этой Летней школе ПИВЕ, двенадцать лет спустя, я постараюсь сохранить связь с той, первой, и коснусь аналогичных тем.
В клиническом анализе существует немало современных предположений, касающихся изменения, и ключевой вопрос: какие факторы способствуют психическому изменению? Эти предположения исходят из двух наиболее цитируемых в психоаналитической литературе за последние пять лет статей. Даниэль Стерн и его коллеги (Daniel Stern, 1998) написали об не-интерпретативных механизмах в психоаналитической терапии, а Джессика Бенджамин представила свою версию интерсубъективности в работе «По ту сторону субъекта действия и совершенного» («Beyond Doer and Done to», Jessica Benjamin, 2004). Если говорить об изменении, у нас есть классические статьи Стрейчи (Strachey, 1934) и Лёвальда (Loewald, 1960), отражающие различные взгляды на то, что на самом деле является трансформирующим (см. также Cooper 1988, Whitebook 2004). Однако я воздержусь от какой-либо попытки сделать обзор даже небольшой части обширной литературы об изменении. Я также не намерен утверждать, что мутативной силой обладают внеаналитические факторы, такие как поведение аналитика вне кабинета, хотя вы теперь знаете, что даже выталкивание машины пациента может принести долговременный результат. Я бы хотел привлечь ваше внимание к некоторым идеям, предложенным Стерном и его коллегами, Бенджамин, а также Болласом, поскольку они являются центральными в текущей дискуссии относительно интерсубъективности, разыгрывания и изменения.

Неинтерпретативные механизмы

Во вступлении к своей статье Стерн и его коллеги говорят: «Опыт показывает, что большинство пациентов, успешно завершивших лечение, как правило, помнят два типа узловых событий, которые, по их мнению, привели к изменениям. Один тип касается ключевых интерпретациий (-ии), которые преобразовали их интрапсихический ландшафт. Другой касается особых «моментов» подлинной межличностной связи ... с терапевтом, которые изменили отношения с ним или с ней и, в силу этого, самоощущение пациента» (1998, стр. 904). Решающая роль интерпретаций признается наряду с тем, что они называют «моментами встречи», совместным созданием новой интерсубъективной среды, что в равной или даже в большей степени способствует изменению.
Они описывают «нечто большее», чем проблему интерпретации, затрагивая центральный вопрос наших размышлений об изменении: что же, на самом деле, вызывает психическое изменение? Поскольку я не могу исходить из того, что все присутствующие знакомы с этим [текстом], я резюмирую их некоторые основные идей. Они фокусируются на интеракционном интерсубъективном процессе и имплицитном знании об отношениях. Кроме того, они принимают как данность разграничение между декларативным знанием, которое является эксплицитным и осознанным или предсознательным, и процессуальным знанием об отношениях, которое является имплицитным, бессознательным и представлено несимволически. Это последнее знание объединяет аффективное, когнитивное и поведенческое/интеракционное измерения, оно сопоставимо с понятием Болласа «непромысленное знание» ('unthought known', Bollas, 1987) и может оставаться за пределами сознания или (позднее) обрести символическую (например, вербальную) репрезентацию. Основываясь на исследованиях младенцев, детском развитии и изучении взаимодействий между матерью и ребенком, они утверждают, что это имплицитное знание об отношениях фиксируется в репрезентациях интерперсональных событий в не-символической форме, начиная с первого года жизни.
Касаясь интерсубъективных отношений в терапии, они говорят: «Мы предполагаем, что точно так же, как интерпретация является терапевтическим событием, которое преобразует осознанное декларативное знание пациента, то, что мы будем называть «моментом встречи», является событием, которое преобразует имплицитное знание об отношениях у пациента, равно как и у аналитика. Именно в этом смысле такой «момент» приобретает кардинальное значение как базовый элемент субъективного изменения в области «имплицитного знания об отношениях». Когда происходит изменение в интерсубъективной среде, «момент встречи» будет кристаллизовать его. ... Отношения, как имплицитное знание, изменились, тем самым изменяя психическую деятельность и поведение, которые объединяются в этом ином контексте» (стр.906). Итак, этот момент встречи, терапевтически схваченный и обоюдно осознанный, является узловым событием в изменении чего-либо в отношениях пациента и терапевта. Он отражает нечто, относящееся к личности терапевта, а также нечто, относящееся к личности пациента, это момент здесь и сейчас, которому присущи аффективная непосредственность и спонтанные отклики, и «он выходит за пределы, но не отменяет «профессиональные» отношения и становится частично освобожденным от переносно-контрпереносных обертонов» (стр.917).
Все это более подробно объясняется в статье и связывается с другими понятиями, такими как «разделенные имплицитные отношения» ('shared implicit relationship') как локус мутативного действия. Под этим они подразумевают, что процесс изменения происходит в этих разделенных имплицитных отношениях. Это изменение не исправляет прошлые нарушения эмпатии, а также не замещает прошлый дефицит. «Прошлый опыт реконтекстуализируется в настоящем, в результате чего человек функционирует, исходя из иного психического ландшафта, что приводит к новому поведению и новым переживаниям в настоящем и будущем» (стр.918). В более глобальном смысле, это утверждение можно теперь четко сформулировать: именно в рамках интерсубъективных отношений в настоящем происходит изменение. Это изменение, в свою очередь, становится причиной своего рода психической трансформации и психического изменения, и ходе этого процессуальное знание (имплицитное и бессознательно) становится декларативным знанием (эксплицитным и осознанным). Их клинические примеры слишком длинные, чтобы приводить их здесь, но они упоминают эпизод, происходящий между отцом и ребенком в качестве примера «момента встречи» в мире ребенка, который создает измененную область имплицитного знания об отношениях: ... «представьте маленького ребенка, пришедшего на игровую площадку со своим отцом. Ребенок бросается к горке и карабкается по лестнице. Когда он добирается почти до самого верха, он чувствует небольшую тревогу из-за высоты и несовершенства своего нового формирующегося навыка. В беспрепятственно функционирующей диадической системе он посмотрит на отца как на ориентир, помогающий ему регулировать свое аффективное состояние. Отец реагирует теплой улыбкой и одобрительным кивком, возможно, подходя немного ближе к ребенку. Ребенок поднимается выше и на самый верх, обретая новое ощущение мастерства и удовольствия. Они разделили, интерсубъективно, аффективную последовательность, связанную с этим действием. Подобные моменты будут повторяться для поддержки уверенного взаимодействия ребенка с миром» (стр.909). Предполагается, что в клиническом взаимодействии такого рода моменты, конечно, на другом уровне, но с таким же эмоциональным воздействием и влиянием на отношения, изменяют «интерсубъективную среду», которая функционирует как проводник изменения. Мне кажется, Бостонская группа предлагает «переосмыслить интрапсихическое как пережитый опыт, который представлен на имплицитном уровне», как они называют это в другой (2007, стр.856). В некотором смысле, это предложение переворачивает хорошо знакомые идеи о психическом функционировании с ног на голову. Это, вероятно, для многих аналитиков не только слишком большой шаг, но он утверждает, что интерсубъективное имеет приоритет над интрапсихическим, тем самым игнорируя основополагающую взаимозависимость.

Точка зрения «психоанализа отношений» (' relational analysis ')

Другая самая цитируемая статья – это статья Джессики Бенджамин (2004), которая является плодотворной защитой ее теории интерсубъективности с точки зрения психоанализа отношений, которая является популярной тенденцией в США. Это движение имеет там длительную историю в рамках психиатрии (Schwartz 2012) и психоаналитически оно связано с Ференци. Идеи Бенджамин считаются «спорными» среди многих коллег, которые придерживаются мнения, что они «лишают глубины» аналитические отношения, пренебрегают историей, упраздняют полезные концепции, игнорируют (эдипальный) психический конфликт или выхолащивают основные аналитические принципы (например, Marzi и другие 2006). Некоторые оппоненты в корне не согласны с ней относительно того, каким образом клиническая трансформация, то есть изменение, достигается в анализе (например, Sedlak 2009), и считают, что такие идеи, как ее превращают психоанализ в интерперсональную психотерапию с «разговором о тебе и обо мне, где остается слишком мало пространства для формальной регрессии, для выражения в настоящем инфантильных сексуальных конфликтов и других более глубоких элементов фрейдистского бессознательного...» (Tuckett 2011, стр.1387).
Бенджамин упоминает большое количество мыслителей, которые вдохновили ее, среди прочих Гегеля, Хабермаса, Лакана, Ракера, Винникотта и Стерна. Я дам общее представление о некоторых ее идеях, например, о «третьести» ('thirdness'), потому что это напрямую связано с интерсубъективностью, разыгрыванием и изменением. В своей статье 2004 года она хочет выйти за переделы мышления, оперирующего представлениями, что один человек (пациент) делает что-то с другим (аналитиком). Как следствие этого он критикует Стайнера (со ссылкой на конкретные страницы и виньетку в его книге «Психические убежища», 1993), потому что он отказывается сделать этот шаг. Она говорит, что «... он не принимает во внимание симметрию между его реакцией и ее [пациентки] реакцией ... [и] вместо «[само]раскрытия», что действительно он чувствовал себя ответственным и что он зашел слишком далеко, он отвергает возможность подтвердить ее наблюдение. ... Хотя Стайнер считает приемлемой тенденцию попадаться в разыгрывание, а также необходимость для аналитика быть непредубежденным и пытливым, чтобы обратная связь пациента была ему в помощь, он настаивает на том, что аналитик должен справляться, полагаясь на свое собственное понимание. ... Определение контейнирования, которое дает Стайнер, исключает возможность существования, разделенного третьего (shared third), создания диадной системы, которая за счет этого включает в себя совместные размышления над взаимодействием. Таким образом, он отказывается от использования интерсубъективного поля с целью трансформации конфликта вокруг ответственности в разделенного третьего, объект совместного размышления» (2004, стр.34/35). Другая «третьесть» имеет отношение к ее центральной концепции «морального третьего» ('moral third'): «... те ценности, правила и принципы взаимодействия, на которые мы полагаемся в наших попытках создать и восстановить такое пространство, чтобы вовлечь каждого из партнеров диады в думание, переживание, действие или предоставление отклика, а не просто реагирование. В психоанализе сама вера в реципрокную динамику выдерживания разрыва и восстановления является основой морального третьего...» (2009a, стр.442). Для нее это означает, что аналитик должен нести ответственность за разыгрывания, которые приводят к тупику или срыву.
Возможно, это звучит довольно загадочно, и ее не всегда легко понять, но эти предложения дают представление о то, где, по ее мнению, происходит изменение в клинической ситуации. Она отказывается от представления о том, что только аналитик находится в интерпретирующей позиции, и отстаивает идею совместного размышления над тупиками и трещинами [в отношениях]. С ее точки зрения, аналитик должен измениться внутренне и не только принять собственное участие в разыгрываниях, но также «симметричные отношения с моральным третьим». Позиция, которую она выбирает, отражает ее убеждение, что в клинической ситуации динамика возникновения диссоциации и тупиков и выхода из них для обоих участников является очень важной составляющей, обладающей потенциалом для изменения. Эти разрывы в отношениях обычно возникают вследствие разыгрываний или облечены в них. Это также является причиной того, почему она возражает против идеи Стайнера о том, что любое разыгрывание, в принципе, наносит вред аналитическим отношениям. В дискуссии с Левенсоном (Levenson, 2006), который придерживается мнения, что разыгрывание является непрерывным и вездесущим процессом, Стайнер (Steiner, 2006 a&b) подчеркивает, что только понимание имеет терапевтическое значение для пациента и что основанные на сговоре разыгрывания компрометируют сеттинг. Для интерсубъективистов, ориентированных на отношения, это не только выплескивание ребенка вместе с водой («разыгрывания - это проводник изменения»), но также слишком узкое определение разыгрывания и идеализация аналитика как безупречного контейнера.
В работе Бенджамин, опубликованной в «Психоаналитических дискуссиях» (Psychoanalytic Controversies, 2009b), а также в статье о ее ориентированном на отношения взгляде на интерсубъективность (2010), она намного подробнее высказывается о разыгрываниях и о том, как они могут порождать изменение благодаря новому опыту переживания того, что она называет «правомерность и признание чувств и намерений в отношениях привязанности». Она утверждает, что разрыв и восстановление являются важнейшими составляющими аналитических отношений и что «неизбежные моменты дисрегуляции и диссоциации в нашей переработке того, что происходит, как следствие, вероятные разыгрывания и последующее исправление терапевтических «ошибок» (рассогласованность с пациентом, неудачи регуляции) - это то, что, на самом деле, делает возможным развитие и изменение» (стр.115). Эта диссоциация также является работой аналитика, и кроме явления совместной (совместно созданной) диссоциации, разрыва и восстановления она использует еще один термин – термин «самость как множественность» (self as multiple). Она утверждает, для понимания разрывов, тупиков и разыгрываний необходимо принять идею о диссоциированных состояниях самости. Кроме того, Бенджамин говорит: «С постулатом множественности соотносится то, что зачастую только посредством таких клинических проявлений [разрывов, тупиков, разыгрываний; мое дополнение – А.С.] можно познакомиться с неуслышанными, нераспознанными аспектами самости» (стр.116). Она убеждена, что травматический материал и болезненный аффект, от которого диссоциируется пациент, может быть активирован только в разыгрываниях, происходящих в отношениях, и что это означает, что если мы таким образом понимаем разыгрывания, мы отходим от представления о контрпереносе. Она говорит, что «... термин перенос-контрперенос ... предполагает асимметрию, которая больше не может адекватно объяснять поле взаимодействия ...» (стр.117).
Хотя большую часть ее идей можно понять как своеобразную попытку концептуализации определенных элементов аналитических отношений, этот последний шаг, на мой взгляд, подрывает идею о двух отдельных разумах, каждый из которых обладает собственной историей и оказывает свое воздействие на отношения.

Внутренний опыт аналитика

Кристофер Боллас (Christopher Bollas) был упомянут выше в моей статье и, я думаю, его способ понимания аналитических отношений и определения того, что он понимает как трансформационное, заслуживает нашего внимания. В книге «Регрессия в контрпереносе» ('Regression in the countertransference') его глава посвящена теории и терапии примитивных состояний, он представляет шизофренического пациента по имени Ник и описывает свой опыт в работе с ним (Bollas, 1990). Хотя это лечение представляло собой психотерапию с госпитализированным подростком, а не анализ, я убежден, что то, что он говорит об изменении не только в этой главе, но также и в своей книге «Тень объекта» ('The shadow of the object', 1987) очень важно, и опытный аналитик, работавший с глубоко нарушенными или регрессировавшими пациентами, несомненно, признает его идеи. Это имеет отношение к смешению обменов психических довербальных элементов в интерсубъективном пространстве, а также к тому, каким образом аналитик вовлекается в патологию пациента (Loewald 1982). Проективная идентификация в ее современном понимании (Grotstein 2005, Goretti 2007) в данном случае оказывается полезной, и мы можем смело предположить, что чем более тяжелой является патология, тем больше преобладает невербальное поведение (Kernberg 1988). За коротким описанием воздействий проективной идентификации на клинициста я советую вам обратиться к Cimino & Coreale (2005), особенно в отношении утраты метафорического мышления, сужения поля восприятия, а также утраты ощущения самости с сопутствующей тревогой и замешательством.
Боллас описывает четыре стадии своего контрпереноса на этого крайне нарушающего и нарушенного юного пациента, который «... был самым странным, причудливым ребенком. Он сидел, уставившись на меня неподвижным взглядом, со слегка насмешливой ухмылкой, играющей на его лице» (1990, стр.342). Он описывает, как он выдерживал ощущение безжизненного ничтожества и утраты «целостности структуры психоаналитического процесса. ... Я жил на грани жизни, во власти безымянного страха» (стр.346). Первая стадия характеризовалась расщеплением, находясь в котором аналитик, став разговорчивым, заимствовал свойственную ложной самости адаптивность, «ведущую к потере ощущения персональной реальности в работе с этим анализандом». Он объясняет, что этот эффект был спровоцирован пациентом, представляющим глубокий материнский отказ (от взаимоотношений), тогда как аналитик переживал ощущаемую ребенком утрату персональной реальности. Вторая стадия была периодом и опытом переживания ужаса по поводу выживания, «когда аналитика охватывает жуткое безмолвие, обездвиживающее его психо-сому. Это понимается как представление пациентом материнской ненависти, смертоносных желаний, направленных против жизнеспособности ребенка». Аналитик мобилизовал свою ярость в речь и вследствие того, что он «говорил от имени ребенка» с пациентом, агрессия стала способом выживания. На третьей стадии аналитик приобрел качества личности матери, Боллас называет это «стадией тревожной матери», что, как он чувствовал, стало шагом со стороны пациента, который изменил аналитика, превратив его из ребенка в мать. «Аналитик использует понимание и интерпретацию, чтобы избавиться от регрессии и погрузиться в безумие матери». На четвертой и последней стадии пациент попытался заставить аналитика рассматривать его как бихевиористический объект - «стадия десубъективации», на которой работа аналитика состояла в том, чтобы «трансформировать материнское обессмысливание в осмысленность».
Боллас описывает, почему он понимает эти внутренние «безумные состояния» как «информативную регрессию» со стороны аналитика и как результат того, как очень нарушенный пациент неспособен перерабатывать смысл интрасубъективно, но лишь интерсубъективно. Существует промежуточная область переживания опыта, где аналитик несет на себе «отщепленные части истинной самости пациента и его объектных переживаний, [и] он никогда не уверен, кто что несет и почему в данный момент. Отсутствие границ является условием для работы в этой промежуточной области». За этим следует предложение, которое я считаю ключевым в контексте изменения: «... аналитический инсайт и интерпретация являются, в первую очередь, целительными для аналитика, которому сначала становится лучше. Психическое изменение, в данном случае, начинается внутри аналитика. Только постепенно благодаря интерпретации, холдингу и течению времени пациенту действительно становится лучше. ... В конце концов, я думаю, анализанды бессознательно признают ценность этого внутреннего опыта, пережитого аналитиком. Они знают, что он или она проживает их мир внутренних объектов и их историю» (стр. 350/351/352). Огден (Ogden, 1982) описывает сходные феномены и объясняет, как отступление пациента в состояние, которое он называет «защитное непереживание», связано с тем фактом, что все мысли, фантазии и чувства лишаются смысла вследствие раннего материнского «отказа» или неспособности контейнировать проективные идентификации младенца. В вышеупомянутой книге Болласа (Bollas, 1987), он говорит, что «чтобы найти пациента, мы должны искать его внутри себя» и что, говоря о контрпереносе, «в рамках сессии существует два «пациента» и, следовательно, два комплементарных источника свободных ассоциаций» (стр.202). Он также утверждал, что «ребенок внутри взрослого человека, однако, не может обрести голос, если только клиницист не позволит пациенту оказывать воздействие на себя, и это неизбежно означает, что аналитик должен оказаться выбитым из равновесия пациентом». В результате, «большая часть работы анализа будет происходить внутри аналитика ..., который вследствие своего ситуационного расстройства является наиболее нуждающимся пациентом» ... и, как следствие, вынужден лечить свое собственное заболевание в первую очередь (стр.204).
Боллас пытается найти слова для пре- и невербального мира пациента, и он передает свои переживания «снова и снова, когда я работаю, стараясь описать невербальный перенос, пациент присоединится и будет использовать свои собственные вербальные репрезентации, чтобы выразить элементы самого себя» (стр.207). Он полагает, что мутативным является именно продукт «взаимного ощущения, что на сессии затронута деталь, которая дает и аналитику, и анализанду чувство правомерной убежденности, что истинная самость пациента была обнаружена и отмечена» (стр.210). Он описывает интерсубъективность с точки зрения переноса и контрпереноса и как следствие особых составляющих в том, что он называет «проективно-идентифицированная психическая жизнь» (projectively-identified psychic life) пациента. Он пользуется хорошо известной аналитической терминологией, в отличие от лексикона Бенджамин и Стерна, который ближе к обиходному языку благодаря таким словам, как восстановление, разрыв и моменты встречи. Если говорить о сути, его клиническая теория и практика, кажется, сближается с моментами встречи Стерна («обнаружение истинной самости пациента») и, кажется, не слишком далеко отстоит от обозначенной Бенджамин цели взаимоотношений («взаимность»). Очевидно, что его идеи о раскрытии контрпереноса встроены в сложный комплекс теоретических и технических предположений относительно терапевтического действия анализа (Cooper 1998) и что он не потерялся лишь в «разговорах о тебе и обо мне».

Заключительные замечания

Я подхожу к концу своей презентации и, возвращаясь к вопросу, заданному во вводной части (о том, какие факторы способствуют психическому изменению), я бы хотел начать со следующего: у психоанализа есть проблема с понятиями, их значениями и границами. Почти все термины, которые я использовал в данной статье (изменение, контрперенос, проективная идентификация, разыгрывание, интерсубъективность) означают разные вещи в различных психоаналитических школах, и, как следствие, их клиническое использование также сильно отличается (смотри также Eiguer 2007, Laine 2007, Ivey 2008, Bohleber и другие 2013 и Bohleber 2013).
Мы должны отдавать себе отчет в том, что интерсубъективность – это не аналитическое понятие и что, в сущности, он всего лишь отсылает к взаимоотношениям между субъектами. Так называемый психоанализ отношений с его акцентом на интерсубъективности популярен в Северной Америке и является отчасти своего рода продолжением изучения контрпереносных разыгрываний. Это понятие, которое базируется не на пережитых в опыте взаимодействиях, а на абстрактных, которое пытается описать элемент большего равенства в психоаналитической встрече, не будучи способным до сих пор четко его описать и определить. При условии, что (взаимные) разыгрывания и психическое изменение связаны, я не понимаю, как в непосредственности бессознательной коммуникации и в совместном создании смысла, и в «распознавании» ('recognition', см. Benjamin) оба участника могут не измениться. Я убежден, что некоторые из этих трансформаций должны начинаться в аналитике, который вместе с каждым пациентом, но особенно с регрессировавшим или с очень нарушенным анализандом, является тем, кто вынужден думать (и грезить) за двоих – за себя и своего пациента. Мы не должны ни идеализировать, ни осуждать разыгрывания, они являются просто неизбежными клиническими фактами, и с ними следует обращаться как с такими фактами. Я полагаю, что, если говорить об изменении, то отнюдь не одна дорога ведет в Рим, и может быть, как утверждает Стерн, сначала имеет место изменение в отношениях как имплицитное знание, которое позднее может быть декодировано и истолковано с точки зрения интрапсихической констелляции и стать «интерпретацией»: от имплицитного к декларативному знанию, так сказать. Я думаю, что разыгрывание является важной областью для рефлексии, но что Бенджамин с ее исключительным вниманием к интерсубъективному, находится на слишком мелком пути, хотя многое из того, что она говорит относительно позиции и роли аналитика заслуживает изучения. Аналитическая работа, помимо прочего, требует хорошей аналитической теории, надежного сеттинга, в том числе внутреннего, а также знания о психопатологии, в том числе о своей собственной. Более того, необходимо иметь представление о том, как сочетать все эти элементы в интервенциях, полезных для анализанда.
В своей статье в Боровце в 2002 году я подчеркивал, что интрапсихическое и интерсубъективное неразрывно связаны и что некоторые современные идеи содержат тенденцию замещать интрапсихическое интерперсональным. Я также говорил, что, с точки зрения техники, мы должны стараться избегать всего, что уводит в сторону от эмпатии и от всестороннего исследования многообразной, многослойной и полидетерминированной психической реальности анализанда. Это по-прежнему верно для меня сегодня, и я считаю (с Green, 2000), что влечение и объект неотделимы и что, как следствие, интерперсональное или интерсубъективное и интрапсихическое – это две стороны одной медали. Хотя полезно попытаться разобраться в процессах, которые ведут к изменению, следует быть осторожным, чтобы не запутаться в вопросах относительно приоритета одного существенного элемента над другим в клиническом взаимодействии.
Я бы хотел вернуться к выталкиванию машины моего пациента на дорогу: кто-то может спросить, какое отношение мои действия в этой ситуации имеют к названию моей статьи. Был ли это момент встречи в понимании Стерна? Не думаю. Было ли это чем-то таким, что изменило имплицитные знания пациента об отношениях? Возможно. Изменило ли это интерсубъективное поле? Знак вопроса. Можем ли мы сказать, что это было разыгрыванием, как его понимает Бенджамин, или бесполезно пытаться описать мои действия в этой системе координат? Я не знаю. Связано ли это некоторым образом с идеями Болласа об аналитике, который меняется или с его контрпереносным самораскрытием? Я так не думаю. Единственная вещь, которую я знаю, это то, что если бы подобная ситуация возникла снова, мой пациент не вернулся бы к моей двери, чтобы попросить помощи, поскольку у каждого сегодня есть мобильный телефон. Но если бы кто-нибудь обратился за помощью, я бы, не раздумывая, помог снова.

Спасибо за ваше внимание.

Перевод Е.Лоскутовой

Литература

Benjamin J (2004). Beyond Doer and Done to: an intersubjective view of thirdness. Psychoanal Quart 73:5-46.
Benjamin J (2009a). A relational psychoanalysis perspective on the necessity of acknowledging failure in order to restore the facilitating and containing features of the intersubjective relationship (the shared third). Int J Psychoanal 90:441-450.
Benjamin J (2009b). Psychoanalytic controversies; response to V. Sedlak. Int J Psychoanal 90:457-462.
Benjamin J (2010). Where's the gap and what's the difference?: the relational view of intersubjectivity, multiple selves, and enactments. Contemp Psychoanal 46:112-119.
Bohleber W, Fonagy P, Jiménez JP, Scarfone D, Varvin S, Zysman S (2013). Towards a better use of psychoanalytic concepts: a model illustrated using the concept of enactment. Int J Psychoanal 94:501-530.
Bohleber, W (2013). The concept of intersubjectivity in psychoanalysis: taking critical stock. Int J Psychoanal 94:799-823.
Bollas C (1987). The shadow of the object; psychoanalysis of the unthought known. London: Free Association Books.
Bollas C (1990). Regression in the countertransference. In: Bryce Boyer L and Giovacchini P, editors. Master clinicians on treating the regressed patient, p.339-354. Northvale NJ: Jason Aronson.
Boston Change Process Study Group (2007). The foundational level of psychodynamic meaning: implicit process in relation to conflict, defense and the dynamic unconscious. Int J Psychoanal 88:843-860.
Cimino C, Correale A (2005). Projective identification and consciousness alteration: a bridge between psychoanalysis and neuroscience? Int J Psychoanal 86:51-60.
Cooper, AM (1988). Our changing views of the therapeutic action of psychoanalysis: comparing Strachey and Loewald. Psychoanal Quart 57:15-27.
Cooper, SH (1998). Countertransference disclosure and the conceptualization of analytic technique. Psychoanal Quart 67:128-154.
Eiguer A (2007). The intersubjective links in perversion. Int J Psychoanal 88:1135-1152.
Goretti GR (2007). Projective identification: a theoretical investigation of the concept starting from 'Notes on some schizoid mechanisms'. Int J Psychoanal 88:387-405.
Green A (2000). The intrapsychic and the intersubjective in psychoanalysis. Psychoanal Quart 69:1-39.
Grotstein JS (2005). 'Projective transidentification': an extension of the concept of projective identification. Int J Psychoanal 86:1051-1069.
Ivey G (2008). Enactment controversies: a critical review of current debates. Int J Psychoanal 89:19-38.
Kernberg OF (1988). Projection and projective identification; developmental and clinical aspects. In: Sandler J, editor. Projection, identification, projective identification, p.93-115. London: Karnac, 1987.
Laine A (2007). On the edge: the psychoanalyst's transference. Int J Psychoanal 88:1171-1183.
Levenson EA (2006). Psychoanalytic controversies; response to John Steiner. Int J Psychoanal 87:321-324.
Loewald HW (1960). On the therapeutic action of psychoanalysis. Int J Psychoanal 41:16-33.
Loewald HW (1982). Regression: some general considerations. In: Giovacchini PL and Bryce Boyer L, editors. Technical factors in the treatment of the severely disturbed patient, p.107-130. New York/London: Jason Aronson.
Marzi A, Hautmann G, Maestro S (2006). Critical reflections on intersubjectivity in psychoanalysis. Int J Psychoanal 87:1297-1314.
Ogden TH (1982). The schizophrenic state of nonexperience. In: Giovachini PL and Bryce Boyer L, editors. Technical factors in the treatment of the severely disturbed patient, p.217-260. New York/London: Jason Aronson.
Schwartz HP (2012). Intersubjectivity and dialecticism. Int J Psychoanal 93:401-425.
Sedlak V (2009). Psychoanalytic controversies: discussion. Int J Psychoanal 90:451-455.
Steiner J (1993). Problems of psychoanalytic technique: patient-centered and analyst-centered interpretations. In: Psychic Retreats. London/New York: Routledge.
Steiner J (2006a). Interpretative enactments and the analytic setting. Int J Psychoanal 87:315-320.
Steiner J (2006b). Reply to Dr Levenson. Int J Psychoanal 87:325-328.
Stern D, Sander LW, Nahum JP Harrison AM, Lyons-Ruth K, Morgan AC, Bruschweiler-Stern N, Tronick EZ (1998). Non-interpretive mechanisms in psychoanalytic therapy; the 'something more' than interpretation. Int J Psychoanal 79:903-921.
Strachey J (1934). The nature of the therapeutic action of psycho-analysis. Int J Psychoanal 15:127-159.
Stufkens A (2002). Psychoanalytic concepts of reality and some disputed 'new view' ideas. Plenary paper presented in the HGP-PIEE school in Borovetz, Bulgaria, translated into several languages.
Tuckett D (2011). Inside and outside the window: some fundamental elements in the theory of psychoanalytic technique. Int J Psychoanal 92:1367-1390.
Whitebook J (2004). Hans Loewald: a radical conservative. Int J Psychoanal 85:97-116.

Plenary paper presented in the HGP-PIEE Summerschool on Psychic Retreats and Psychic Change in Budva, Montenegro, September 2014

 
Web & Hosting: Ivan Korolevskiy  
Ivan Korolevskiy