Ш. Ференци.Смешение языков между взрослыми и ребенком (Языки нежности и страсти)

 

Было бы ошибкой пытаться полно представить весьма обширную тему экзогенного начала в формировании характера и неврозов в рамках доклада на Конгрессе. Поэтому, мне придется ограничиться сжатым изложением того, что я хотел бы сказать по этому вопросу. Возможно, будет лучше, если я начну с рассказа о том, каким образом я пришел к проблеме, обозначенной в названии этой статьи. В выступлении на заседании венского психоаналитического общества, посвященном 75 - летнему юбилею профессора Фрейда, я докладывал о регрессии в технике (и отчасти в теории) при работе с неврозами. К этому меня вынудили отрицательные или недостаточные результаты работы с моими пациентами. Я имею в виду появившиеся недавно дополнительные эмпатические акценты на значении травматических факторов в патогенезе неврозов, которое незаслуженно было выпущено из виду в последнее время. Недостаточно глубокое исследование экзогенного фактора приводит к опасности преждевременной интерпретации, – и к действительно поверхностному интерпретированию – в терминах «диспозиции» и «конституции».

Феномен, я бы даже сказал, навязчивый феномен, почти галлюцинаторных повторений травматичного опыта, которые начали аккумулироваться в моей ежедневной практике, послужил серьезным поводом задуматься над признанием сознательным разумом материала в виде абреакций большого количества подавленных аффектов. Я надеялся, что благодаря осознанию прекратится образование новых симптомов, особенно в то время, когда аналитическая работа в достаточной мере ослабляет суперструктуру аффектов. К сожалению, эти надежды оправдались только отчасти и некоторые из моих пациентов причинили мне весьма много беспокойства и затруднений. Повторение, активизированное анализом, оказалось слишком значительным. С одной стороны, действительно отмечалось улучшение некоторых симптомов; с другой стороны, эти пациенты стали страдать от приступов ночной тревожности и даже от тяжелых ночных кошмаров, а аналитические встречи снова и снова перерастали в атаки тревожной истерии. Несмотря на то, что мы смогли добросовестно проанализировать угрожающие симптомы этих приступов, и казалось, что это убедило и успокоило пациента, нам не удавалось достичь предполагаемого устойчивого успеха. Уже следующее утро опять приносило такие же жалобы об ужасной ночи, в то время как повторение травмы происходило в аналитической сессии.
В этом затруднительном положении я попытался утешать себя, обычным образом рассуждая о том, что у пациента слишком сильное сопротивление, или что он ранее страдал от серьезных репрессий, или что появление в сознании вытесненного материала может происходить только постепенно. Однако, по мере того как состояние пациента, даже по прошествии значительного времени, в сущности, не менялось, я, наконец, пришел к тому, чтобы дать волю самокритике. Я начал внимательнее прислушиваться к моим пациентам когда, в своих нападках, они называли меня нечувствительным, холодным, даже жестоким и безжалостным, когда они упрекали меня в эгоизме, бездушии, тщеславии, когда они кричали мне: «На помощь! Быстрее! Не дайте мне погибнуть в этой беспомощности!» После этого я начал спрашивать свою совесть могла ли, несмотря на все мои сознательные благие намерения, быть некоторая правда в этих обвинениях.
Следует добавить, что такие периоды гнева и ненависти случались только как исключение; очень часто сессии заканчивались в поразительном, почти беспомощном согласии и готовности принимать мои интерпретации. Это, однако, оставалось настолько неустойчивым, что привело меня к пониманию того, что даже эти явно усердные пациенты чувствовали ненависть и гнев, и я начал ободрять/поощрять их ни в коем случае не щадить меня. Это поощрение, в сущности, тоже не привело к заметным результатам, потому что многие пациенты полностью отказывались признавать такое интерпретативное требование, хотя оно было наилучшим образом подкреплено аналитическим материалом.
Вслед за этим, постепенно, я пришел к заключению, что пациенты обладают чрезмерной чувствительностью в отношении желаний, тенденций, причуд, симпатий и антипатий их аналитика, даже если аналитик совершенно не подозревает об этой чувствительности. Вместо того чтобы противоречить аналитику или обвинять его в ошибках и слепоте, пациенты идентифицируются с ним и только в редких случаях истероидного возбуждения, т.е. в почти бессознательном состоянии, они могут набраться достаточной смелости выразить свой протест; обычно же они не позволяют себе критиковать нас, и такой критицизм даже не будет осознан, если мы не дадим им специального позволения или даже поощрения быть настолько смелыми, чтобы выразить его. Это означает, что мы должны распознавать не только болезненные/тягостные случаи прошлого в их ассоциациях, но также – и гораздо чаще, чем до сих пор предполагалось – их скрытый или подавленный критицизм в отношении нас.
Здесь, однако, мы встречаем значительные сопротивления, в этом случае сопротивления не только в наших пациентах, но и в самих себе. Прежде всего, мы сами должны быть реально хорошо проанализированы, вплоть до «самого дна утеса». Мы должны научиться признавать/видеть все наши неприятные внешние и внутренне черты характера, для того чтобы быть реально подготовленными к столкновению со всеми формами скрытой ненависти и презрения/неуважения, которые могут быть настолько искусно замаскированы в ассоциациях наших пациентов.
Это приводит к вопросу об анализе самого аналитика, который становится все более важным. Не следует забывать, что для глубокого анализа невроза требуется много лет, в то время как обучающий анализ продолжается в среднем только несколько месяцев, или, самое большее, от одного до полутора лет. Это может вести к невозможной ситуации, а именно, что наши пациенты постепенно будут проанализированы все лучше, чем мы сами, и, логично предположить, что они смогут выказывать признаки превосходства, которое они не способны выразить в словах. Очевидно, они действительно деградируют в подчиняемость из-за этой неспособности или из-за страха своим критицизмом вызвать в нас неудовольствие.
Большая часть подавленного критицизма, переживаемого нашими пациентами, направлена на то, что могло быть названо профессиональным лицемерием. Мы вежливо приветствуем пациента, когда он входит в нашу комнату, предлагаем ему начать ассоциировать, и честно обещаем, что будем внимательно слушать, безраздельно посвящая себя интересам его здоровья и работе, необходимой для достижения его выздоровления. В реальности, однако, вполне может случиться так, что мы с трудом выносим некоторые внешние или внутренне особенности пациента, или, возможно, мы чувствуем, что аналитическая сессия вносит беспокойство и досадно мешает некоторым нашим профессиональным или личным делам. В этом случае я тоже не вижу никакого иного выхода, чем полно осознать источник нашего беспокойства и обсудить с пациентом, признавая это не только как возможность, но и как факт.
Примечательно, что такой отказ от «профессионального лицемерия» – лицемерия, которое до сих пор считалось неизбежным – вместо того, чтобы ранить пациента, приводило к заметному облегчению в его состоянии. Травматически – истерические нападки, если и повторялись, становились значительно спокойнее, трагические события прошлого могли воспроизводиться в мыслях без потери психического баланса; и, действительно, создавалось впечатление значительного повышения уровня личности пациента.
Что же приводило к такому положению дел? Что-то оставалось невысказанным в отношениях между врачом и пациентом, что-то неискреннее, и откровенное обсуждение этого, так сказать, развязывало язык пациента; признание аналитиком своей ошибки вызывало доверие в пациенте. Кажется, есть определенные преимущества в том, чтобы изредка допускать промахи, а затем признавать свою ошибку перед пациентом. Эта рекомендация, однако, излишня; мы и так достаточно часто допускаем промахи/ошибки и, как, справедливо негодуя, сказал один очень разумный пациент: «Было бы значительно лучше, если бы вы смогли полностью избежать ошибок. Ваше тщеславие, доктор, хотело бы извлечь пользу даже из ваших ошибок».
Открытие и разрешение этой чисто технической проблемы обнаружило определенный, ранее скрытый или едва ли замечаемый материал. Аналитическая ситуация – то есть сдержанная невозмутимость, профессиональное лицемерие – скрытая за этим и никогда не показываемая нелюбовь/неприязнь к пациенту, которую, однако, он чувствовал всем своим существом – такая ситуация по сути не отличается от той, которая в детстве привела его к болезни. Когда, в придачу, к напряжению, вызванному самой аналитической ситуацией, мы возлагаем на пациента еще и дополнительную тяжесть воспроизведения первоначальной травмы, мы действительно создаем невыносимую ситуацию. Неудивительно, что наши усилия не привели ни к чему лучшему, чем повторение первоначальной травмы. Высвобождение критического отношения пациента, готовность, с нашей стороны, признать ошибки и искренне стремиться избегать их в будущем, все это способствует созданию в пациенте доверия к аналитику. Именно это доверие создает контраст между настоящим моментом и невыносимым травматичным прошлым, контраст, который совершенно обязателен для пациента, чтобы он смог вновь пережить прошлое не как галлюцинаторное воспроизведение, но как объективную память.
Подавленное критическое отношение пациентов, например, в случаях моих открытий с оттенком сверхъестественного ясновидения, завоевательных, агрессивных характеристик моей «активной терапии», профессионального лицемерия в принуждении к релаксации, научило меня распознавать и контролировать гиперболизации в обоих направлениях. Я не менее признателен тем моим пациентам, которые научили меня, что мы с большой готовностью твердо придерживаемся некоторых теоретических конструкций и игнорируем, оставляя незамеченными факты, которые повредили бы нашим самоуспокоенности и авторитету. Во всяком случае, я понял причину моей неспособности влиять на истерические взрывы, и это открытие со временем привело к успеху.
Со мной случилась то же, что с одной женщиной, подруга которой не могла проснуться от нарколептического сна, несмотря на любые попытки тормошить и кричать на нее, тогда к этой мудрой женщине неожиданно пришла идея кричать «спи – усни моя малютка». После этого пациентка начала делать все, что ее просили сделать. Мы много говорим об инфантильной регрессии в анализе, но мы действительно не предполагаем, до какой степени мы правы. Мы так же много говорим о расщеплении личности, но кажется, что мы недостаточно понимаем и принимаем во внимание глубину этих расщеплений. Если мы придерживаемся нашей сдержанной, воспитательной позиции даже в случае с пациентами с выраженным опистотонусом (глубокое запрокидывание головы назад), то рвем в клочья последнюю нить, которая соединяет их с нами. Пациент, вошедший в транс, действительно становится ребенком и больше не воспринимает интеллектуальные объяснения. Возможно, он чувствителен, только к материнской приязни/дружелюбию; без этого он чувствует себя сиротливым и покинутым в его главной потребности, т.е. он снова оказывается в такой же невыносимой ситуации, которая в свое время вела к расщеплению его разума и, в конце концов, к его болезни. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что теперь пациент может только повторять образование симптомов, точно так же как он делал это в то время, когда началась его болезнь.
Я могу напомнить вам, что пациенты не реагируют на театральные фразы, но только на реальное задушевное сочувствие. Я не могу сказать, узнают ли они правду из наших интонаций или оттенков нашего голоса или из слов, которые мы используем или каким-нибудь иным способом. Во всяком случае, они, почти как ясновидцы, показывают замечательное знание о мыслях и беспокойствах, которые глубоко коренятся в разуме их аналитика. Кажется, что в этом смысле практически невозможно обмануть пациента и чьи-либо попытки это сделать, приводят только к негативным последствиям.
Теперь позвольте мне представить некоторые новые идеи, которые помогли мне достичь более глубоких/близких отношений с моими пациентами.
Прежде всего, я получил новое подтверждение, доказывающее мое предположение о недооценке травмы, особенно сексуальной травмы, в качестве патогенного фактора. Даже дети очень респектабельных, искренне пуританских семей, становились жертвами реальной жестокости или насилия гораздо чаще, чем можно было предположить. Бывает, что сексуальную травму наносят родители, пытающиеся найти заместительное удовлетворение своим фрустрациям таким патологическим образом, или это могут быть люди, которых считают вполне благонадежными, близкие родственники (дядюшки, тетушки, дедушки и бабушки), гувернантки или прислуга, которые злоупотребляют незнанием и невинностью ребенка. Поспешное истолкование этого – только как сексуальных фантазий ребенка, или разновидности истерической лжи – опровергнуто большим, к несчастью, количеством таких исповедей, как, например, о нападениях на детей, фактически совершенных пациентами в анализе. Вот почему я не был удивлен, когда недавно, филантропически настроенный учитель, рассказал мне с безысходностью о своем случайном открытии, – в пяти семьях высшего класса гувернантки регулярно жили сексуальной жизнью с мальчиками от 9 до 11 лет.
Типичное инцестуозное соблазнение может произойти следующим образом: взрослый и ребенок любят друг друга, ребенок лелеет шаловливую фантазию о взятии на себя материнской роли по отношению к взрослому. Эта игра может принять эротичные формы, оставаясь, однако, на уровне нежности. Вместе с тем это вовсе не так в случаях наличия патологии личности у взрослых, особенно если их баланс и самоконтроль нарушены какими-то несчастьями или употреблением токсичных препаратов. Они ошибочно принимают игру детей за сексуальные желания взрослого или даже позволяют себе – независимо от любых последствий – быть увлеченными/потерять голову. Реальные изнасилования девочек, которые едва вышли из младенческого возраста и подобных же сексуальных поступков взрослых женщин с мальчиками, а также принуждения к гомосексуальным актам встречаются чаще, чем предполагалось ранее.
Трудно представить поведение и эмоции детей после такого насилия. Можно ожидать, что первым импульсом может быть отвержение, ненависть, отвращение и напористый отказ. «Нет, нет, я не хочу этого, это слишком жестоко для меня, мне больно, оставь меня в покое», такая или аналогичная немедленная реакция могла проявиться, если бы не была парализована сильнейшей тревогой. Эти дети чувствуют себя физически и нравственно беспомощными, их личности не достаточно консолидированы, для того чтобы иметь возможность протестовать, даже только мысленно, потому что превосходящая сила и авторитет взрослого делают их немыми и могут украсть их чувства. Такая же тревожность, однако, если она достигает некоторого максимума, вынуждает их как автомат подчиняться воле агрессора, предугадывать и ублажать его любые желания; вполне самозабвенно они идентифицируют себя с агрессором. Через идентификацию, или скажем, интроекцию агрессора, последний исчезает как часть внешней реальности, и располагается внутри – вместо вне – психики. После этого внутрипсихические переживания предрасполагают к сноподобному состоянию, как при травматическом трансе, к первичному процессу, то есть, согласно принципу удовольствия, это может быть трансформировано или изменено с помощью положительных или отрицательных галлюцинаций. Во всяком случае, нападение/атака, как суровая внешняя реальность, перестает существовать и в травматическом трансе ребенок преуспевает в поддержании ранней ситуации нежности.
Самым важным, обусловленным тревожностью и страхом изменением, произведенным в разуме ребенка идентификациями с взрослым партнером, является интроекция чувства вины взрослого, которая превращает до сих пор безобидную игру в заслуживающий наказания проступок. Когда ребенок приходит в себя после такого нападения, он чувствует себя совершенно сбитым с толку, в действительности, расщепленным – невинным и грешным одновременно – и его доверие к свидетельству собственных чувств оказывается сломленным. Кроме этого, грубое поведение взрослого партнера, мучимого угрызениями совести/раскаянием и злого от этого, приводят ребенка к еще большему осознанию его собственной виновности и все большему чувству стыда. Почти всегда преступник ведет себя, как если бы ничего случилось, и утешается мыслью: «О, это только ребенок, он ничего не знает, он все забудет». Нередко после таких случаев соблазнитель становится сверхморалистом или религиозным фанатом и стремится спасти душу ребенка строгостью.
Обычно отношение ребенка со вторым взрослым – в случае, процитированном выше, это мать – не достаточно близкое для того, чтобы он мог найти у него помощь, а робкие попытки в этом направлении отвергаются как абсурдные. Ребенок, с которым столь дурно обошлись, превращается в механический, послушный автомат или становится дерзким и непослушным, но при этом невозможно определить причины его непослушания. Его сексуальная жизнь остается неразвитой или принимает извращенные формы. Нет нужды вдаваться в детали неврозов и психозов, которые могут последовать за такими случаями. Вместе с тем, для нашей теории очень важно предположение, что слабая и неразвитая личность реагирует на неожиданное страдание не обороной, но, вызванной тревогой, идентификацией и интроекцией опасного человека или агрессора. Только с помощью этого предположения я могу понять, почему мои пациенты настолько упрямо отказывались следовать моему совету и реагировать на несправедливое или недоброжелательное обращение с болью или с ненавистью и защитной реакцией. Одна часть их личностей, возможно ядерная, застопорилась в своем развитии на том уровне, на котором она не была способна использовать аллопластический способ реакции, но могла прореагировать только аутопластическим образом в форме подражания/мимикрии. Таким образом, мы приходим к предположению о разуме, который состоит только из Ид и Супер-Эго, и поэтому испытывает недостаток в способности самостоятельно и стабильно поддерживать себя перед лицом неприятностей. Это сравнимо с тем, как незрелый субъект находит невыносимым быть оставленным в одиночестве, без материнской заботы и без значительного количества нежности. Здесь мы должны вернуться к некоторым идеям, высказанным Фрейдом много лет тому назад, согласно которым, обретению способности к объектной любви должен предшествовать этап идентификации.
Мне бы хотелось назвать это стадией пассивной объектной любви или нежности. Элементы объектной любви уже видны здесь, но только в игровой форме, в фантазиях. Таким образом, почти во всех без исключения случаях мы находим скрытую игру, направленную на то чтобы занять место родителя того же пола с целью пожениться с другим родителем. Однако, необходимо подчеркнуть, что это только фантазия; в реальности дети не хотели бы этого, в действительности они не могут существовать без нежности, особенно той, что, исходит от матери. Если на ребенка, находящегося в стадии нежности, направляется больше любви или любви иного вида, нежели та, в которой он нуждается, это может вести к патологическим последствиям, так же как фрустрация или лишение любви, которая в этой связи переходит куда-то в другое место. Мы уйдем слишком далеко от непосредственного предмета, если углубимся в детали неврозов и диспропорций в развитии характера, которые могут последовать за преждевременным навязыванием страстной и перегруженной виной любви сексуально незрелому невинному ребенку. Последствием этого становится то смешение/запутанность языков, на которой сделано ударение в названии этого выступления.
Родители и взрослые, так же как и мы аналитики, обязаны научиться постоянно осознавать, что за подчиняемостью или даже обожанием, так же как и за любовью в переносе наших детей, пациентов и учеников, скрывается пылкое желанию избавиться от этой подавляющей/угнетающей влюбленности. Если нам удается помочь ребенку, пациенту или ученику отказаться от реакции идентификации, и отразить/парировать слишком обременительный перенос, тогда, можно сказать, что мы достигли цели перехода личности к более высокому уровню.
Я хотел бы коротко отметить дальнейшее расширение нашего знания, которое мы обрели благодаря этим наблюдениям. Мы долго придерживались мнения, что не только насильно навязанная любовь, но также и невыносимые наказания приводят к фиксациям. Вероятно, теперь разрешение этого явного парадокса может стать возможным. Шаловливые/игривые посягательства ребенка превращаются в суровую реальность только при страстной, часто яростной, карательной поддержке, и ведут к депрессивным состояниям у ребенка, который до тех пор чувствовал себя блаженно невинным.
Детальное рассмотрение явления аналитического транса показывает, что не бывает ни шока, ни сильного испуга без некоторых признаков расщепления личности. Никого из аналитиков не удивит, что часть личности регрессирует в то состояние счастья, которое существовало до травмы – травмы, которую он стремится аннулировать. Примечателен тот факт, что в идентификации можно наблюдать проявления второго механизма, о существовании которого я, например, знал очень мало. Я имею в виду неожиданное, удивительное появление новых способностей после травмы, которое происходит как чудо, по мановению волшебной палочки, или как у факиров, которые, как говорят, выращивают прямо на наших глазах растение с листьями и цветами из малюсенького семени. Огромная потребность и особенно ужасная тревога, кажется, обладают силой неожиданно пробуждать и включать в работу скрытые возможности, которые, не будучи катектированными, ждали своего развития в глубоком покое.
После того как ребенок подвергся сексуальному нападению, под давлением такой травматической безотлагательности, он может мгновенно развить все эмоции зрелого взрослого и все потенциальные, дремлющие в нем качества, которые нормально принадлежат замужеству, материнству и отцовству. В таком случае оправдано – в противоположность знакомой регрессии – говорить о травматическом прогрессе, о преждевременной зрелости. Естественно сравнить это с преждевременной зрелостью фрукта, который был поврежден птицей или насекомым. Не только эмоционально, но также интеллектуально, травма может привести к зрелости часть личности. Я хочу напомнить вам типичное «сновидение мудрого младенца», описанное мною несколько лет тому назад, в котором новорожденный ребенок или младенец, который начинает говорить, в действительности, преподает премудрость всей семье. Страх безудержного, едва ли не сумасшедшего взрослого превращает ребенка, условно говоря, в психиатра и чтобы стать одним из окружающих и защитить себя против опасностей, исходящих от людей, лишенных самоконтроля, он должен знать, как полностью идентифицировать себя с ними. Действительно невероятно, сколько еще мы можем узнать у наших мудрых детей, невротиков.
Если во время развития ребенка увеличивается численность ударов, то растет и численность различных видов расщеплений в личности, и вскоре становится очень трудно поддерживать контакт без спутанности со всеми фрагментами, каждый из которых ведет себя как отдельная личность, даже не зная о существовании других. В конечном счете, это может достичь такого положения, – продолжая описание фрагментации – которое было бы оправдано называть распылением/атомизацией. Нужно обладать значительной долей оптимизма, для того чтобы не потерять мужество, лицом к лицу сталкиваясь с таким состоянием. Тем не менее, я надеюсь даже в этом случае иметь возможность найти нити, которые смогут соединить различные части.
В дополнение к страстной любви и необузданному наказанию существует третий способ беспомощно привязывать ребенка к взрослому. Это терроризм страдания. У детей есть компульсия (внутреннее принуждение) к тому, чтобы возлагать на себя весь разлад в семье, к, так сказать, принятию на свои собственные хрупкие плечи взрослых тягот. Конечно, это делается не только из чисто альтруизма, но для того, чтобы иметь возможность снова наслаждаться утерянным покоем и сопровождающими его заботой и вниманием. Мать, которая постоянно жалуется на свои бесконечные страдания, пренебрегая истинными интересами ребенка, может превратить его в свою няню по жизни, т.е. замену реальной матери.
Я убежден – если все это оказывается верным – что мы должны пересмотреть некоторые разделы теории сексуальности и генитальности. К примеру, перверсии, наверное, являются только инфантильными, пока они остаются на уровне нежности; если же они становятся страстными и нагруженными виной, то, возможно, это уже результат экзогенного стимулирования, вторичной, невротической гиперболизации. Также моя теория генитальности пренебрегает разницей между стадиями нежности и страсти. Насколько можно считать, что садомазохизм в сексуальности нашего времени обусловлен цивилизацией (т.е. возникает только из интроецированного чувства вины) и до какой степени он развивается аутохтонно и самопроизвольно как специфическая стадия формирования, которая должна быть подвергнута дальнейшему исследованию.
Я буду доволен, если вы постараетесь поразмыслить над тем, что я говорил сегодня и проверить это в вашей практике, и, особенно, если вы последуете моему совету обращать больше чем раньше внимания на скрытый, но очень важный образ мышления и выражения своих мыслей у ваших детей, пациентов и учеников и будете развязывать их языки. Я уверен, что вы приобретете много поучительного материала.
ДОПОЛНЕНИЕ
Эта последовательность размышлений только описательно указывает на нежность детского эротизма и на страстность сексуальности взрослого. При этом остается открытой проблема реальной природы этих различий. Психоанализ готов охотно согласиться с декартовой идеей о том, что страсти вызваны страданием, но, возможно, нам следует найти ответ на вопрос о том, что же вводит элемент страдания, с его садомазохизмом, в игривые удовлетворения на уровне нежности. Аргумент, описанный выше, предполагает, что среди прочих именно чувство вины делает предмет любви в эротической жизни взрослого, как предметом любви, так и ненависти, т.е. амбивалентных эмоций, тогда как детская нежность пока еще нуждается в таком расщеплении. Именно ненависть травматически поражает и устрашает ребенка, которого полюбил взрослый, который тем самым превращает его из спонтанно и невинно играющего в виновный автомат любви, с волнением и самоотверженно имитирующий взрослого. Собственные чувства виновности и ненависти ребенка к соблазняющему партнеру превращают любовь взрослых в пугающую схватку (первичную сцену) для ребенка. Для взрослого это заканчивается в момент оргазма, тогда как инфантильная/детская сексуальность – в отсутствие «борьбы полов» – остается на уровне предварительного удовольствия и знает только удовлетворение в чувстве «насыщения», а не чувство уничтожения оргазма. «Теория генитальности», которая пытается найти «борьбу полов» в филогенезе должна прояснить различия между инфантильно-эротическими удовлетворениями и пропитанной ненавистью любовью взрослого, который является партнером ребенком.


Цитирование статьи: Ференци Ш. Смешение языков между взрослыми и ребенком (Языком нежности и страсти); Международный психоаналитический журнал – 1949.– 30:225-230.
Перевод Т.Н. Пушкарёвой

 
Web & Hosting: Ivan Korolevskiy  
Ivan Korolevskiy